Меня зовут не так, как написано в моих документах, и работаю я не на кого-то одного.
Раз в несколько недель мне пишет человек, которого я никогда не видел: найти, проверить, отвезти, поставить. Заказчики разные — частные коллекционеры, организации без вывески, комиссии, о которых не пишут в новостях. Если хотите — называйте меня фрилансером для тайных сообществ и секретных организаций.
В этот раз мне дали каменную фигурку с девятью отверстиями и два дня. Два дня, чтобы найти в венецианской библиотеке рукопись, которую четыреста лет никто не открывал, вычислить по ней одно-единственное место на Кипре и поставить туда эту фигурку раньше, чем это сделает один очень богатый человек, начавший эту гонку на четыре года раньше меня.
Что будет, если я не успею, мне предстояло узнать уже в процессе моего нового спонтанного путешествия.
Ниже я поделюсь своими заметками, которые делал во время путешествия и после него, пытаясь понять, что произошло на самом деле. Как правило, мне не сообщают предысторию — пазлы приходится собирать самому, проводя дополнительные расследования. Публикую это на свой страх и риск, но чувствую, что должен поделиться с вами и приоткрыть закулисье мира, в котором, кажется, происходят вещи, о которых вы даже не могли подумать.
Легенда о камнях
Дело в том, что на Кипре есть камни. И это не обычные камни.
Каменные плиты в человеческий рост, иногда выше, с одним сквозным окном посередине (например: Agios Stephanos Monolite, Google Maps). Стоят в полях, у обочин, среди олив. Возраст — тысячи лет, автор неизвестен, назначение неизвестно. Объяснений хватает: от строительных приспособлений до астрономических визиров. Про это будет написана отдельная статья, и там всё будет довольно подробно.
Здесь важно только одно: сквозь окна этих камней проходят, чтобы исцелиться.
Проходят бесплодные женщины, у которых не получается забеременеть. В полнолуние проходят те, у кого есть просьба. Так делают до сих пор — это не легенда из книжки, это то, что происходит на острове в этом году, и в прошлом, и, судя по записям, двести лет назад тоже.
И камни стоят не где попало. Почти все — рядом со святилищами Афродиты. Кто-то ставил их системно, и кто это был, не знает никто.
А теперь то, чего в путеводителях нет.
Кроме стоящих камней есть малые камни Кипра. От ладони до локтя, из той же породы, той же формы — только окон в них несколько. Их не находят в полях; они по домам. Передаются по родству, всплывают в наследствах, лежат на антикварных прилавках. Некоторые их продают, не понимая цены, и покупают, не понимая зачем. Другие готовы выкладывать целые состояния и целенаправленно гоняются за ними по всему миру.
Работает это так.
В некоторых точках на карте, как правило у святилищ, есть ложе — основание, куда малый камень входит, как ключ в замок. Ложе одно. Кто поставил первым, тот занял, и второму места нет — не по запрету, а физически: места больше нет. И вынутая доля не возвращается: поставил — значит навсегда.
Святилища связаны между собой в комбинации. Комбинация или, другими словами, круг — это несколько святилищ одного культа, разбросанных по острову. Пока хотя бы одно ложе в круге занято чужим камнем, круг разомкнут.
А разомкнутый круг означает вот что: то, за чем люди ходят к этим камням, достаётся всем понемногу. Женщине, которая прошла сквозь окно и через год родила. Старику, у которого спала лихорадка. Каждому, кто пришёл и попросил. Никому не целиком — всем по чуть-чуть, по одному разу, ровно столько, чтобы хватило на его беду.
Так стояло тысячи лет. Не потому, что кто-то охранял, а потому, что малые камни разбрелись по чужим рукам и никто не вёл им счёта. Беспорядок и был защитой.
Но если собрать нужные камни и занять все ложа круга — круг замкнётся. И тогда всё, что раздавалось по крупицам тысячам людей, соберётся в одну точку и достанется одному владельцу целиком.
Не разовое исцеление, а постоянное. Пожизненное. Настоящее бессмертие. Потому что то, что раньше лечило многих по чуть-чуть, теперь будет непрерывно лечить одного-единственного.
Вот за чем сюда пришёл человек, о котором я расскажу дальше. Не за деньгами и не за властью. Он умирает и хочет перестать.
А теперь — самое неприятное.
Когда круг замкнётся, ничего не произойдёт. Ни грома, ни знака, ни трещины в земле. Камни останутся стоять там же, где стояли. Люди будут приезжать, проходить сквозь окно, привозить больных детей, загадывать в полнолуние. Будут ждать и надеяться, но камни просто перестанут работать.
И никто не узнает, что у них что-то отняли. Все решат, что оно и раньше никогда не помогало.
Огюст Кордье и его фонд
Человека, против которого я работаю в этот раз, зовут Огюст Кордье. По крайней мере так его называют.
Ему семьдесят девять. Состояние — из тех, размер которых перестаёт что-либо значить: где-то после пятого миллиарда цифры превращаются в абстракцию. Заработано на сырье и логистике, подробности неинтересны и есть в открытых источниках.
Интересно другое: последние пятнадцать лет он тратит почти всё на то, чтобы обрести бессмертие.
Клиники в Швейцарии и Калифорнии. Лаборатории, работающие над клеточным старением. Гранты, стипендии, исследовательские программы с красивыми названиями. Публично это подаётся как филантропия — борьба со старением ради всего человечества. Формально всё честно: люди действительно работают, статьи действительно выходят.
Просто ни одна из них не сообщает того, что ему нужно.
Биология оказалась упрямее денег. Можно купить лучших специалистов планеты и всё равно упереться в стену, за которой ничего нет. Года четыре назад ему, судя по всему, поставили срок. Что именно за диагноз, я не знаю, и это не моё дело. Знаю только, что примерно тогда его интересы резко сместились.
На Кипр он вышел случайно — через собственные деньги. Его фонд финансирует консервацию памятников по всему Средиземноморью, и в одном из отчётов, которые он никогда не читал, подрядчик мимоходом упомянул местное поверье о камнях, сквозь которые проходят больные.
Он не поверил. Потом проверил. Потом, насколько я понимаю, перестал спать.
Дальше за несколько лет он собрал малые камни, разбросанные по частным коллекциям Европы и Ближнего Востока. Скупал через посредников, на аукционах, у семей, которые держали их поколениями даже не подозревая, что именно держат. Никто не задавал вопросов: это не золото и не картины, это куски камня с дырками.
А потом он начал их ставить.
И вот здесь его реставрационный фонд перестаёт быть прикрытием и становится инструментом. Фонд Кордье двадцать лет спонсирует консервацию средиземноморских памятников — законно, публично, с благодарностями от министерств культуры. Это даёт ему то, чего не купишь за деньги напрямую: легальный доступ на объекты и проведение исследований. Так как мало владеть каменными статуэтками, надо еще и знать комбинации, изучать, где именно находятся ложа, к которым они принадлежат.
Если наложить список объектов его программы за четыре года на список святилищ одного круга, совпадение получается неприличным.
К этому моменту у него занято всё, кроме одного ложа. Одна единственная статуэтка отделяет его от заветной цели. Нет, он не злодей из книжки. По крайней мере так я о нем сейчас думаю, исходя из того, что знаю. Он просто очень богатый и очень испуганный старик, который хочет жить вечно. Это самое понятное желание на свете. Проблема в том, что жить он собирается за счёт всех остальных.
Камень у него давно — а вот где его ставить, он пока не знал. Оставался всего один адрес, который предстояло выяснить.
Библиотека в Венеции
Чтобы понять, куда ставить последний камень, надо ехать не на Кипр. Надо ехать в Венецию.
Логика здесь простая и совершенно не мистическая.
С 1489 по 1571 год Кипр был венецианским. Не союзником, не торговым партнёром — колонией. Последнюю королеву острова, Катерину Корнаро, венецианку по рождению, вынудили отречься и увезли домой; управление перешло к Республике, губернатор сидел в Никосии, а сам остров стал для Венеции военной базой в восточном Средиземноморье.
Восемьдесят два года остров описывали венецианцы. Чиновники вели реестры, инженеры чертили укрепления, картографы снимали побережье, сборщики податей считали людей и имущество. И всё, что записывалось на Кипре, уходило в Венецию.
А потом случилось то, из-за чего обычный колониальный архив стал важен.
В 1570 году пришли османы. Никосия пала после осады, через год сдалась Фамагуста, венецианского командующего казнили публично и показательно. Остров был потерян навсегда.
Но между началом вторжения и концом был год. Год, в течение которого венецианцы на Кипре понимали, что уходят, и — что для них абсолютно естественно — продолжали составлять описи. Не вывезти. Записать. Всё, что нельзя погрузить на галеру: стены, гавани, дороги, поля.
И камни.
Так в венецианском собрании оказалась «Опись камней Кипра» — рукопись без шифра, вшитая в конволют с кипрскими документами. Рука секретаря, конец XVI века, латынь пополам с греческим.
Она лежит в Biblioteca Nazionale Marciana (Google maps), на площади Сан-Марко, рядом с Дворцом дожей. Библиотеке шестьсот лет: её основал кардинал Виссарион, передав Республике собрание греческих и латинских рукописей, которые он всю жизнь разыскивал, спасая византийскую книжность после падения Константинополя. Сегодня там около миллиона томов и больше тринадцати тысяч рукописей.
Каталогизировано почти всё. Прочитано — далеко не всё. В любом большом архиве лежат вещи, которых никто не запрашивал ни разу: их прячет не тайна, а отсутствие интереса.
Именно в такой куче и находится единственный документ, где написано, где стоят ложа.
Люди Кордье и их задание
Кордье не поехал в Венецию сам. Люди его положения вообще редко куда-то ездят — за них ездят другие. К тому же возлагать статуэтку в ложе не обязательно лично её владельцу. Из того, что известно, владение за малыми камнями закреплено неким ритуалом. И передать статуэтку третьим лицам, чтобы они отвезли ее куда следует, не значит передать право на её владение и получение всех бенефитов, которые она может принести.
У него оставался последний камень и не оставалось адреса. Все ложа круга, кроме одного, были заняты; за последние четыре года реставрационных программ его фонд аккуратно расставил свои статуэтки там, куда посторонним не попасть. Оставалось одно место — и никто не знал, где оно.
Единственный источник, где это записано, лежал в Марчиане. Значит, его людям надо было туда.
Задача у них была ровно та же, что потом будет у меня, и в этом есть что-то почти обидное. Приехать. Заказать рукопись. Прочитать три строчки на сорок первом листе. Понять, какое место они описывают. Забрать камень, долететь до Кипра и поставить его в ложе.
Кто именно поехал, я не знаю до сих пор. Один человек или несколько, специалисты или такие же наёмники, как я, — которым сказали «сфотографируй сорок первый лист» и не объяснили зачем.
Работали они, судя по всему, аккуратно и без фантазии. Не пытались вынести рукопись, не подкупали персонал, не изображали учёных с легендой. Просто пришли и заказали — совершенно легально, как любой человек с паспортом.
Что, если задуматься, самый разумный способ. Секретность привлекает внимание. Скучный посетитель с требованием на кипрскую опись не привлекает никакого.
Комиссия по описи движимых древностей
Есть организация, которой весь этот план Кордье очень не нравился. Называется она «Комиссия по описи движимых древностей» — и уже по названию понятно, чего от неё ждать.
Это бюрократическая структура при межгосударственном археологическом соглашении. Несколько десятков человек в нескольких странах, годовой бюджет размером с зарплату одного топ-менеджера, помещение на третьем этаже здания, где кроме них сидят ещё три конторы. Задача у них скучная и вполне понятная: следить, чтобы предметы оставались там, где им положено. Реестры, сверки, запросы в таможню, переписка с музеями.
Никакой мистики. Никаких людей в плащах. Люди в свитерах, с плохим кофе и хорошей памятью на номера партий.
И вот что важно: они не верят в легенду. Ни один из них. Когда мне объясняли задание, слово «сила» не прозвучало ни разу; про монолиты сказали ровно то, что написано в справочнике — древние камни неизвестного назначения, объект охраны.
Их логика была совершенно другая, и она мне, честно говоря, нравится больше любой мистики.
Если человек с состоянием в несколько миллиардов четыре года подряд системно скупает малоценные каменные предметы через посредников, а потом размещает их на охраняемых археологических объектах под прикрытием собственных реставрационных грантов — не важно, во что он при этом верит. Важно, что он это делает. Такая схема не строится ради коллекции.
Значит, готовится что-то, чего они не понимают. А то, чего они не понимают, по их уставу подлежит остановке.
Магия это или контрабанда — им, в общем, всё равно.
Мое задание
Люди из «Комиссии по описи движимых древностей» на меня вышли обычным путём: через посредника, который иногда передаёт мне работу от людей, не желающих оставлять след.
Разговор был короткий. Мне не объясняли ни философию, ни устав. Мне выдали статуэтку, завёрнутую в гостиничное полотенце, и задание из трёх пунктов.
- Первое: лететь в Венецию, в Марчиану, и по «Описи камней Кипра» установить, где находится последнее незанятое ложе круга.
- Второе: лететь на Кипр.
- Третье: поставить статуэтку в это ложе. Раньше, чем то же самое со своей статуэткой сделают люди Кордье.
Всё. Ни легенды прикрытия, ни инструкций на случай осложнений, ни объяснения, что делать, если я опоздаю. Люди, которые не верят в магию, не считают нужным обсуждать, что случится, если магия сработает.
Я спросил только одно: почему я, а не кто-то из их собственных сотрудников.
Мне ответили, что сотрудники Комиссии обязаны согласовывать выезды и подавать отчёты, а на согласование уходит от двух недель. У меня же нет ни начальства, ни отчётности, ни необходимости объяснять, зачем я лечу.
Иными словами, меня наняли не потому, что я лучше. А потому что я быстрее.
Либо так было на самом деле, либо они хотели, чтоб так я думал.
Дорога в Венецию
Вылетел я на следующее утро. Ручная кладь, никакого багажа — вещь, которую я вёз, помещалась в рюкзак и с точки зрения любого досмотра была куском камня. Куски камня везти можно.
Венеция начинается с воды раньше, чем ты к ней готов. Самолёт заходит над лагуной, и минуты три под крылом нет ничего, кроме мелкой ряби и палок, торчащих из неё, — это фарватер, размеченный сваями, потому что лагуна мелкая и без разметки по ней не пройти. Потом появляется город: не набережная, не берег, а именно город, стоящий в воде без всякого перехода.
В аэропорту Марко Поло от терминала до причала идёшь по длинному крытому переходу минут десять. Странное ощущение: ты прилетел, но ещё не приехал, потому что дальше самолётов транспорт кончается и начинаются лодки.
Я взял вапоретто, линию через лагуну.
Сорок минут по воде. Сначала — открытая лагуна, плоская и пустая, с редкими островами: слева проходит Мурано, потом ничего, потом снова ничего. Вода зеленовато-мутная, чайки сидят на сваях по одной, как расставленные.
Потом появляется Венеция, и вот тут понимаешь, почему сюда приезжают миллионы человек в год и почему все они выглядят слегка обалдевшими.
Она не выглядит настоящей. Она выглядит как декорация, которую забыли разобрать. Дома стоят прямо в воде, без фундамента, без набережной, без ничего — стена уходит в воду, и на ней зелёная полоса водорослей там, где стоит уровень. Двери первых этажей открываются прямо в канал.
Я сошёл на Сан-Заккария, за две остановки до площади, потому что там меньше народу.
Цена провала
Что произойдёт, если люди Кордье окажутся там раньше, мне объяснили сухо — как пункт инструкции.
Если люди Кордье ставят статуэтку первыми, ложе занято. Изъять его нельзя. Второго ложа не будет.
Я спросил, чем это плохо конкретно для них. Ответ был без всякой мистики: человек четыре года размещает предметы на охраняемых объектах через собственные гранты, и если у него получится, значит, схема рабочая — а завтра по этой схеме вынесут что угодно откуда угодно.
«Нас беспокоит не то, что он верит в камни, — сказали мне. — Нас беспокоит, что у него получается».
Хороший ответ. Ровный, ведомственный, ни к чему не обязывающий.
И я ставил его под сомнение.
Люди, которых беспокоят прецеденты, пишут запросы и ждут согласований по две недели. Они не выходят через посредника на человека без отчётности, чтобы тот вылетел завтра. Так делают, когда боятся опоздать. А опоздать можно только туда, где что-то произойдёт.
Возможно, мне не сказали, во что они верят. Мне сказали то, что удобно говорить наёмнику.
В легенде на этот счёт сказано куда прямее.
Если верить ей, всё сводится к простой вещи. Если я выясню точные координаты в библиотеке в Венеции, затем отправлюсь на Кипр и размещу в правильном ложе нашу статуэтку быстрее, чем это сделают люди Кордье, то сила камней сохранится. Если не успею — Кордье соберет комбинацию и присвоит всю силу камней себе.
Один миллиардер станет бессмертным, а тысячи простых людей останутся без последней надежды на исцеление. Последней — в буквальном смысле. К этим камням едут обычно не первым делом, а последним.
Легенду я, разумеется, тоже ставил под сомнение.
Но теперь это зависит от меня, безотносительно того, во что именно я верю.
Про статуэтку
Статуэтку мне передали в отеле, завёрнутую в полотенце — кто-то в Комиссии решил, что так она привлечёт меньше внимания, чем футляр. Возможно, был прав.
Она помещается в ладонь — сантиметров двадцать в высоту. Камень светлый, известняк или что-то близкое, с тёплым желтоватым отливом там, где его касались руками, и с ржавыми потёками в углублениях, куда за сотни лет въелась вода. Поверхность не полированная — заглаженная. Так камень выглядит, когда его долго держали, а не когда его шлифовали.
Первое, что бросается в глаза, — силуэт. Плоская фигура, расширяющаяся книзу, стоит сама, без подставки. Если поставить её рядом с фотографией любого кипрского монолита и убрать масштаб, разницу не сразу заметишь: тот же тяжёлый низ, та же скруглённая макушка, тот же просвет посередине. Одна форма в двух размерах. Только у монолита в поле окно одно — большое, в человеческий рост, чтобы сквозь него проходить.
А у этой их девять.
Она полая внутри. По кругу стоят фигуры — и просветы между ними и есть окна. Три ряда по три, снизу вверх. Девять окон. Считать их приходится на просвет, поворачивая камень к солнцу.
В легенде про это сказано коротко: число окон есть число мест, коим камень отвечает. Стоящий камень отвечает одному месту — он в нём и стоит, ему больше не нужно. Малый камень не стоит нигде, поэтому носит в себе все, куда может встать.
Девять мест. Встанет в одно. Кто-то очень старался, чтобы выбор было легко сделать неправильно.
Вот, собственно, зачем мне понадобилась Венеция. Не чтобы узнать, что статуэтку надо куда-то отвезти, — а чтобы вычеркнуть восемь адресов из девяти.
Откуда она у Комиссии, мне сказали неохотно: изъята при досмотре в порту в Южной Америке восемь лет назад, владелец от неё отказался, происхождение установить не удалось. С тех пор лежала на складе вещдоков, среди коробок, которые никто не открывает.
Я вертел её в руках всю дорогу до Венеции. Тёплый от ладони кусок известняка, тяжёлый ровно настолько, насколько должен быть тяжёл камень такого размера. Ничего в нём не было.
Я всё равно не выпускал его из рук.
Венеция. Путь к библиотеке Марчиана
От Сан-Заккария до Марчианы пять минут пешком, и это самые густонаселённые пять минут в Европе.
Набережная Скьявони в июле — это плотная, медленно движущаяся масса людей. Все идут в одну сторону. Все с телефонами. Продавцы с тележками, очередь во Дворец дожей, гид с поднятым зонтиком и группой на буксире, кто-то фотографируется у колонн, кто-то ест мороженое, кто-то ругается с кем-то по-немецки.
Я шёл сквозь это с рюкзаком, в котором лежал камень возрастом неизвестно сколько, и думал о том, насколько это идеальное прикрытие. Здесь можно нести что угодно. Никто ни на кого не смотрит.
Пьяццетта. Две колонны — на одной лев, на другой святой, — и между ними, как рассказывают экскурсоводы, когда-то вешали приговорённых, поэтому местные до сих пор стараются между ними не проходить. Я прошёл. Не из принципа, просто там было свободнее.
И вот она, справа. Длинный двухъярусный фасад с арками, тянущийся вдоль всей площади, — напротив Дворца дожей, лицом к нему.
Здание построил Сансовино. Начал в 1537 году, то есть ровно тогда, когда Кипр был венецианским и когда чиновники Республики ещё исправно слали оттуда свои описи. Достраивал уже Скамоцци, после смерти Сансовино.
Смешная деталь, которая много говорит о городе: библиотека — это первый этаж и второй, а под арками внизу всегда была торговля. Книги наверху, лавки внизу. Венеция не разделяла эти вещи.
Вход не с площади, где толпа, а сбоку, и он выглядит настолько скромно, что мимо него проходят все.
Внутри — тишина, наступающая мгновенно, как будто дверь отрезала звук.
Я приехал. Оставалось прочитать три строчки.
Люди Кордье идут быстрее меня
В Марчиане ты не берёшь книгу с полки.
Ты приходишь в Ориентационное бюро, показываешь документ, получаешь персональную магнитную карту. Потом заполняешь требование на конкретную единицу хранения и ждёшь. Рукописи выдают в отдельном зале и только в отведённые часы. Каждый заказ фиксируется: кто, что, когда.
Это делает такие места удобными для работы и крайне неудобными для работы тайной. Всё, к чему ты прикоснулся, остаётся записанным.
Моё требование приняли, и я сел ждать. Минут через сорок мне вынесли конволют — тяжёлый, в картонной папке с завязками, — и вместе с ним лист учёта.
Строчка выше моей. Та же единица хранения. Двадцатью четырьмя часами раньше.
Имя мне ни о чём не сказало, и я почти уверен, что оно и не должно было ничего сказать.
Дальше — арифметика, которую я проделал прямо за столом, не вставая. Двадцать четыре часа. За двадцать четыре часа можно прочитать двадцать листов, выписать нужное, доехать до аэропорта, долететь до Пафоса, взять машину и оказаться где угодно на острове. Двадцать четыре часа — это не отставание. Это финиш, который уже состоялся.
Я сидел в читальном зале на площади Сан-Марко, держал в руках четырёхсотлетнюю опись и понимал, что приехал вторым в гонке, где второе место не значит ничего.
Потому что ложе одно. И кто встал — встал навсегда.
Оставался ровно один вопрос, и он был не «успею ли я».
Он был — правильно ли они прочитали.
Я развязал папку.
Работа с документами в библиотеке
На листе сорок первом, обороте, место описано тремя признаками.
«На камне, что смотрит на закат». «Где город оставили прежде, чем он умер». «Где богиню звали не тем именем, каким её звали повсюду».
И приписка: «Не ищи храма. Храма нет. Ищи, где храм стоял».
Первое, что приходит в голову любому, кто хоть раз слышал про Кипр, — Куклия. Палепафос. Главное святилище Афродиты на острове, крупнейший центр её культа, и, что важно, именно вокруг Куклии стоит больше всего монолитов. Смотрит на запад. Храм разрушен, остались основания. Всё сходится.
Люди Кордье прочитали ровно так же. Я в этом почти не сомневаюсь.
Но два признака из трёх туда не ложатся.
«Богиню звали не тем именем, каким её звали повсюду». В Куклии её звали Афродитой Пафосской — тем самым именем, каким её знал весь античный мир. Это и есть «повсюду». Формулировка не описывает главный храм — она его исключает.
Есть на Кипре одно место, где у неё было собственное имя, не встречающееся больше нигде: Афродита Амафусийская. Местная форма, местный культ, местный храм на акрополе.
И второй признак сходится там же. «Город оставили прежде, чем он умер». Куклия не покидалась. А Аматус — покинули. Не разрушили, не сожгли: жители ушли из-за арабских набегов, и город остался стоять пустым.
Я сказал это своим заказчикам. Они ответили, что это натяжка и что надо срочно лететь в Пафос и ехать в Куклию, как все.
Я же взял авиабилеты в Ларнаку – оттуда быстрее всего можно добраться в Аматус!
Что такое Аматус
Аматус (Google map) старше почти всего, что есть на этом острове. Город был основан в бронзовом веке, девятнадцатый век до нашей эры — цитадель на холме, с которого просматривается всё побережье. Одиннадцать километров к востоку от Лимассола, объект ЮНЕСКО, две с половиной евро за вход в нижний город.
Здесь была своя Афродита. Не та, что везде, — своя, амафусийская. Её храм стоял на акрополе, на самой верхней точке, лицом к морю. От храма остались фундаменты и куски архитектуры, разбросанные по склону.
По мифу город основал царь Кинир. Сюда же, по другой версии, Тесей привёз беременную Ариадну и оставил на попечение местных, уходя дальше.
Потом были римляне, потом византийцы, потом землетрясение, потом арабы. С седьмого века набеги шли волна за волной, и в какой-то момент люди просто ушли. Город не пал. Его оставили.
Он стоит на утёсах над водой, и туда можно подняться в любое время суток — вход в верхнюю часть открыт всегда.
Это важно. Мне нужно было попасть туда на закате.
Дорога на Кипр, в город, которого нет
Из Венеции в Ларнаку прямых рейсов не было, и я летел через Афины с пересадкой в четыре часа. Сидел в зале вылета, вертел стаканчик и думал про строчку выше своей в листе учёта.
Кипр начинается ещё в самолёте. Минут за двадцать до посадки внизу появляется цвет, которого нет больше нигде: море не синее, а какое-то стеклянное, и берег в него не входит, а обрывается — будто остров отломили и положили в воду.
В Ларнаке меня встретила жара, которую видно. Не чувствуешь, а именно видишь: воздух над бетоном стоит и дрожит, очертания зданий в нём слегка плывут.
Машину я брать не стал. На это ушло бы сорок минут в очереди на стойку, а у меня их не было.
Шаттл на Лимассол уходит прямо от терминала. Белый пошарпанный автобус, кондиционер на минимуме, десяток утомленных дорогой пассажиров с чемоданами, водитель, который по средиземноморской традиции трогается не по расписанию, а на несколько минут позже – ты никогда не знаешь заранее, на сколько именно.
Семьдесят километров с востока на запад по А1.
Море появляется и исчезает: то открывается целиком за холмом, то пропадает за складами и заправками. По обочинам — сухая трава цвета соломы, выгоревшая до белизны, и опунции, растущие прямо из камня. В летние месяцы здесь всё выглядит так, будто закончилось лет двести назад и никто не убрал.
Я ехал и считал время.
Солнце садится около восьми. На месте надо быть не позже семи — с запасом, чтобы найти ложе. Автобус приходит в Лимассол в шесть с чем-то. Дальше — городским, до Аматуса.
Считалось плохо. Всё сходилось впритык, и любая задержка съедала запас целиком.
Где-то на середине пути я достал статуэтку из рюкзака и развернул полотенце — прямо на коленях, потому что сидел один и никому не было до меня дела.
Двадцать сантиметров известняка. Девять окон — три ряда по три, фигуры плечом к плечу. Я поднял её к окну, на просвет, и пересчитал, хотя знал ответ.
Девять мест. Восемь я вычеркнул в читальном зале в Венеции, за столом с видом на площадь Сан-Марко.
Осталось одно. Женщина через проход посмотрела на меня, на камень и отвернулась к телефону.
Лимассол встретил обычной жизнью конца рабочего дня. Набережная, краны порта, новые башни у моря, пробка на въезде. Люди шли ужинать.
Городской автобус — совсем другая история, чем аэропортовый шаттл.
Он идёт вдоль побережья и останавливается каждые триста метров. Заходят люди с пляжа — мокрые волосы, полотенца, шлёпанцы. Заходят рабочие, отсидевшие смену в отелях. Кто-то везёт покупки. Кондиционер слабый, двери открываются на каждой остановке и впускают жару.
Я сидел с рюкзаком на коленях и смотрел, как справа тянется полоса гостиниц: отели, апартаменты, ещё апартаменты, шезлонги, зонтики, всё то же самое, что на любом побережье Средиземного моря.
Между двумя отелями мелькнул указатель — коричневый, как все указатели на памятники: Amathous Archaeological Site.
Здесь четыре тысячи лет назад стоял город Аматус, а сейчас между ним и морем — парковка и шезлонги.
Я нажал кнопку и вышел на следующей.
На часах было почти семь вечера. Солнце стояло низко и било прямо в глаза.
Установка статуэтки в ложе
Нижний город был уже закрыт. Кассир уже свернул свою работу, а охранник посмотрел на меня как на человека, который не понимает, что такое расписание.
Но мне был нужен не нижний город. Мне нужен был акрополь — верхняя точка, туда, где стоял храм. Туда вход открыт всегда: тропа поднимается по склону мимо ограждения, и никто её не сторожит.
Подъём занял минут пятнадцать. Камень, сухая трава, колючки, цикады, которые в семь вечера ещё не умолкли. Сзади и внизу — море и полоса гостиниц вдоль берега, впереди — только склон.
Наверху нет храма.
Про это в книге сказано прямо, и всё равно к этому не готов. Ждёшь колонн, портика, хоть чего-нибудь вертикального. А там плоская площадка на вершине холма, разбросанные блоки, куски архитектуры в траве и прямоугольники фундаментов, уложенные в землю. Всё горизонтально. Всё на уровне колена.
«Не ищи храма. Храма нет. Ищи, где храм стоял».
Я обошёл площадку дважды.
Первый раз — быстро, глядя под ноги и понимая, что не знаю, что именно ищу. Углублений в этих камнях сотни: выбоины, гнёзда для скоб, следы вырубки, дыры от штырей, которыми блоки крепили друг к другу. Любая из них могла быть ложем, и ни одна не выглядела особенной.
Солнце опустилось настолько, что тени от блоков вытянулись через всю площадку.
Второй раз я пошёл медленнее — по краю фундамента, с западной стороны, той, что смотрит на воду.
И нашёл.
Не потому, что оно светилось или как-то себя обозначило. Потому что оно было единственным углублением, у которого край не был сколот. Все остальные выбоины на этих камнях — следы работы или разрушения: рваные, неровные, с отбитой кромкой. А это было сделано намеренно и аккуратно, гнездо с ровными стенками, вырезанное в блоке так, что за несколько тысяч лет край почти не пострадал.
Я присел на корточки и достал статуэтку.
Она входила третьим окном.
Не первым, не средним рядом — именно третьим, нижним правым. Я понял это не сразу: сначала попробовал поставить прямо, потом развернул, потом ещё раз. И на четвёртый раз она села.
Села — не то слово. Она вошла как деталь в станок. Без люфта, без зазора, без необходимости придавливать. Двадцать сантиметров известняка, который восемь лет пролежал на складе вещдоков где-то в Южной Америке, встал в гнездо, вырезанное неизвестно кем неизвестно когда, — и совпал.
Я убрал руки.
Она стояла ровно, как будто её оттуда никогда не вынимали.
Я отошёл на пару шагов и сел на блок напротив. Посмотрел на часы: 19:47.
И стал ждать заката.
Как я пойму сработал ли мой план?
Способ проверки в книге описан отдельной строкой, и это единственное место, где секретарь позволил себе не сухость.
«И когда доля станет на своё ложе в час, когда солнце входит в воду, — узнаешь, что фигура не замкнулась. Узнаешь не по грому и не по трясению земли. Небо возьмёт цвет вина и калёного железа и удержит его дольше положенного; и вода повторит его снизу, и станет два неба, и черты между ними не будет».
И ниже: «Кто увидит — тот удержал. Кто не увидит — тот опоздал».
То есть проверка одна: закат. Если после того, как я поставлю статуэтку, небо станет красным дольше положенного и море повторит его — значит, я не опоздал и место было верным. Если ничего — значит, где-то в Куклии люди Кордье уже поставили свой камень, и всё это было зря.
Я знаю, как это звучит. Я тоже знаю про пыль из Сахары.
Знамение свершилось?
Первые минут десять ничего не происходило. Солнце опустилось к воде, стало оранжевым, потом красным, море под ним потемнело — обычный закат, каких на этом побережье двести штук в год.
В 20:04 солнце коснулось горизонта. В 20:09 его не стало.
И вот тут началось.
Небо не погасло. Оно взялось цветом — сначала по нижнему краю, потом выше, потом от края до края, и цвет этот был не розовый и не оранжевый, а именно тот, который был записан на сорок первом листе четыреста лет назад: цвет вина и калёного железа. Тёмно-красный с внутренним свечением, как остывающий металл.
Обычно после захода это длится минут пять и тускнеет.
Оно держалось двадцать три минуты. Я засёк.
Море под холмом было спокойным, без ветра, и повторило всё целиком — тот же цвет, ту же плотность. С высоты акрополя горизонт в этом мареве перестал читаться: не было линии, где заканчивается вода и начинается воздух. Было одно сплошное красное пространство, вверху и внизу одинаковое.
Два неба. И черты между ними не было.
Я знаю, как это объясняется.
Пыль из Сахары. Ветер поднимает её над пустыней и несёт через Средиземное море, взвесь висит в воздухе и рассеивает свет так, что закат становится аномально красным и держится дольше обычного. Это происходит на Кипре несколько раз в год, это есть в метеосводках, это фотографируют туристы и выкладывают с подписью «нереальное небо».
Так что всё в порядке. Всё объясняется. По крайней мере так успокаивал сам себя мой внутренний скептик.
Я сидел на камне ещё минут сорок, пока не стемнело окончательно и не стали видны огни Лимассола внизу.
Написал заказчикам одно слово: «Поставил».
Ответили через минуту: «Принято». Ни вопросов, ни благодарности, ни «как всё прошло». Ведомственная переписка.
Про небо я не написал. Не потому что скрывал — просто не знал, в какую графу это отчёта вписывать.
Где-то в это же время, в ста километрах западнее, человек Кордье стоял в Куклии над фундаментом главного храма Афродиты Пафосской и пытался поставить свой камень в углубление, которое ему не подходило. Что он при этом чувствовал, я не знаю. Возможно, он до сих пор считает, что просто не нашёл нужного места.
Ложе одно. И кто встал — встал навсегда.
Не ваша задача
Утром я вернулся туда — уже без спешки, при обычном свете, чтобы посмотреть на всё трезвыми глазами.
Статуэтка стояла на месте. Днём она выглядела совершенно неубедительно: серый обломок известняка среди других обломков, на который никто из редких туристов даже не оглянулся. Пара человек прошли в двух метрах и не заметили.
Так, наверное, и должно быть. Оно и стояло здесь тысячи лет именно потому, что никто не смотрел.
Я сел на тот же блок и в первый раз спокойно осмотрел гнездо по-настоящему внимательно.
И вот здесь мне стало нехорошо.
На дне ложа, под статуэткой, по контуру шёл след — тёмная кайма от чего-то, что стояло тут долго. Не от моего камня: он простоял ночь. От другого.
Формой не совпадающего с моим.
Кто-то уже делал это раньше. Ставил сюда свой камень, а потом забрал его обратно.
Хотя вынутая доля не возвращается — это написано на двадцать втором листе, и составитель специально отметил, что слышал это от четверых порознь и все четверо сказали одинаково.
Я сфотографировал след и отправил заказчикам.
Ответа не было три дня.
Потом пришло сообщение из одной строки:
«Не ваша задача. Оплата отправлена».
Своё я сделал. Камень стоит, круг разомкнут, старик Кордье не получил того, за чем шёл четыре года.
Мне заплатили, и я улетел.
Но с тех пор меня занимает один вопрос, на который никто не собирается отвечать.
Если оттуда однажды уже вынимали камень — и мир при этом не кончился, и ложе снова стало свободным, — то либо составитель описи ошибся в единственном месте, где он говорил, что перепроверил.
Либо кто-то нашёл способ.
И если второе, то Кордье, скорее всего, узнает об этом раньше меня.
